Анатолий Пинский (19.VI.1956—17.XII.2006)

Окончил педагогический вуз по специальности физика (1977), в дальнейшем работал в сфере образования, занимался образовательной политикой и реформированием отечественной школы. Кандидат педагогических наук, автор более 150 публикаций, 15 монографий. Основатель и директор Московской вальдорфской школы (1992). В 2001–04 — советник министра образования России. В 2004 г. создал ансамбль еврейской песни «Дона» (компакт-диски: «Первый Вальс», 2005 и «Солнце Майское», 2006). Основоположник и организатор Московских международных фестивалей еврейской музыки «Yiddish-Fest» (ранее «Дона-Фест»).

Анатолий Пинский
О «Доне» и «Дона-Фесте»: краткий очерк

«Арум дем файер
мир зинген лидер...»
Идея создания ансамбля еврейской песни возникла у меня при довольно случайных, можно сказать, обстоятельствах — во время празднования Хануки в конце 2003 года в ресторане «Цимес». Мы с Ефимом Рачевским (это директор большой московской школы, человек в российском образовании известный и харизматический) решили отметить Хануку с компанией друзей в этом ресторане, — а «Цимес» тогда оказался фактически единственным еврейским рестораном в Москве. «Кармель» на Тверской уже закрылся, «Юзеф» на Павелецкой — тоже закрылся, а «Шагал» ещё не открылся.
Мне хотелось, чтобы этот небольшой банкет был обязательно с еврейской музыкой. Я специально пришёл заранее к менеджеру в ресторан и спросил: «А в какой день ханукальной недели у вас будет музыка?» Мне ответили: «В воскресенье у нас будет очень большая музыкальная программа, аж три коллектива», мы и заказались на воскресенье.
Собралась наша компания, был Алексей Семёнов, Исаак Фрумин, Анатолий Каспржак, все с жёнами, также и моя жена и дочки. Мы закусываем, поздравляемся, а на сцене работает камерный струнный ансамбль, играют Вивальди, Моцарта и иную прекрасную классику. Я спрашиваю у ансамблистов: «А еврейское вы играть будете?» Они отвечают: «Это у нас не в репертуаре, мы просто классику всю жизнь играем». Я подхожу к менеджеру, он мне отвечает: «Это всего лишь первая группа. А вот скоро придёт вторая группа, у них будет большая еврейская программа». Приходит затем эта вторая группа, это оказались артисты театра оперетты, они стали делать какое-то шоу, с канканом и песнями Розенбаума — Шафутинского. Я и к ним подхожу, прошу: «Ребята, спойте что-то еврейское, реальное, мы заплатим, если надо». Мне отвечают: «У нас подготовленная программа, погодите, а в конце будет Тум-балалайка». Ну, я принял, а менеджер ресторана говорит: «Ничего, потом у нас будет третья группа». Потом оперетта ушла, пауза, приходит третья группа — девица-певица с двумя мужчинами, скрипка и электропианино. Девица начинает петь «Девочкой своею ты меня назови...» И так далее. Я её прямо умоляю спеть что-то еврейское, а она говорит: «С праздником вас, юноша! И не мешайте работать, плиз». Потом она, правду сказать, тоже спела Тум-балалайку и искренне выполнила свой певческий долг перед празднующей еврейской общественностью.
Я совсем огорчённо возвращаюсь в компанию за стол, и тут мне на ум приходит некое обобщение ситуации, я говорю ребятам: «Вдумайтесь, в 12-миллионном городе, в единственном еврейском ресторане, в главный день Хануки, — и ни одной еврейской песни, ни одного фрейлехса! Как же так?!». Мне говорят: «Ну, Толик, ну нет так нет, что ж поделать, не переживай, налей ещё». И тут я говорю: «Тогда я сам сделаю еврейскую группу, и на следующую Хануку я вас приглашаю в Цимес, и тут будут звучать настоящие еврейские песни». А Ефим Рачевский, как бы просто фантазируя, он тоже крепко закусил к тому моменту, говорит: «Вот у меня отец живёт в Молдове, в местечке Сороки, ему уже далеко за восемьдесят. Вот бы хорошо сделать еврейский ансамбль и съездить в Сороки, и спеть папе наши песни». Я отвечаю: «Фима, ровно так и будет, обещаю, мы поедем в Сороки». Фактически этот момент и следует считать моментом рождения идеи того, что потом получило название «Дона».

Кто и как первым присоединился к этой идее?

Утром на следующий день я проснулся и вспомнил, что, получается, дал слово. Несколько недель я переваривал всё это, там и Новый год прошёл, и где-то через месяц после новогодних праздников я решил переговорить с Михаилом Стародубцевым и Юлием Юльевичем Алексеевым.
Миша Стародубцев — он у нас в школе учитель музыки, с ним мы лет 7-8 назад ставили с детьми «Скрипача на крыше», большой мюзикл, с живым оркестром и примерно человек на 50 общего состава, я там играл Тевье, и делали ещё один мюзикл, «Оливер», я там был Феджином. Мы выезжали с этими мюзиклами в Германию, Голландию, прекрасные были проекты.
А Юлий Юльевич — это отличный скрипач, очень колоритный, выходец из Бакинской филармонии, долго работал в Москве в разных школах, последние много лет работает в школе «Ковчег».
Итак, я с ними встретился, был февраль 2004 г., предложил сделать программу еврейских песен и поехать с нею летом в Молдавию. Юлий Юльевич сказал: «Ах, замысел прекрасный, но это чистая авантюра». Я ему говорю: «Юлий Юльевич, практически все мои удачные проекты, и не только мои, вначале всегда выглядели как авантюра». Они оба охотно согласились начать. Я наметил первые вещи к репертуару, купил «Энсоник» для работы Стародубцева (он должен был начать писать аранжировки), и наше трио начало репетировать. Конечно же, первая основа репертуара строилась по дискам сестёр Берри. Потом я нашёл в интернете записи Хавы Альберштейн, они нам с Мишей очень понравились. В эти же месяцы, весной, я поехал по своим делам в Лондон, там купил пару дисков Альберштейн, плейер. И особенно был покорён двумя песнями - «Фрилинг» и «Кренице», всё ходил по Оксфорд-стрит и слушал их без конца. Решил обязательно включить их в репертуар.
Пара общих слов. Я тогда, начав работать над еврейской песней, начав много слушать, петь — вдруг словно нашёл решение той задачи, которую решал Марсель Пруст, а именно задачи про поиск утраченного времени. Ко мне стали возвращаться совершенно уже забытые мною мелодии, которые напевала мне бабушка, почти в колыбельном возрасте, которые напевал отец, я словно вернулся куда-то к себе, в старый отчий дом, в котором не был с раннего детства. Это поистине волшебное чувство, наверное оно было главным, что двигало меня в плане «Доны» и всего с этим связанного.

Как расширялось ваше исходное трио?

Юлий Юльевич как-то говорит: «У меня в школе учится один ребёнок. Его мама много лет занимается еврейской песней. Давайте пригласим её в группу». Так пришла Женя Славина, со своим замечательным тембром, она сразу у нас прижилась. Женя познакомила нас с Митей Фарбером, он давал нам консультации по идишу. Потом появилась Ольга Городкова, прекрасное классическое сопрано, она нас свела со своим учителем, Хольгером Лампсоном, он поистине великий профессор музыки, руководитель частной консерватории в Гамбурге. На репетициях, когда он препарировал ту или иную песню, Юлий Юльевич восторженно закатывал глаза и шептал мне: «Академик!.. Хирург!..»
Ещё мы пригласили Костю Медюка, он выпускник нашей школы, стал студентом Гнесинки по кларнету. Потом появился Саша Имаев, студент Ипполитовки (как вторая скрипка и дополнительный вокал). Наш школьный охранник Гена играет на гармошке, так он сосватал нам свою учительницу Ларису Звереву, баянистку. А выпускница нашей школы Полина Серкова предложила нам свои услуги по части контрабаса. Так и сложился первый состав «Доны» — 4 вокалиста, две скрипки, кларнет, баян, контрабас, плюс гитара либо ф-но у Стародубцева. Кстати, название ансамбля появилось от популярной песни «Дона-дона», — песня очень легка и красива по звучанию, таинственна по своему происхождению и глубока по своему смыслу. Телят бедных режут, увы, но кому мила свобода, тот как ласточка взлетит.

«Дона» поёт «Дону-дону», да и ряд других песен с русскими переводами. Это принципиально для вас?

Это принципиально. Иногда мы переводим стихом всю песню (что бывает редко, например так мы делаем «Фрилинг», но там трактовка песни в целом новая), либо куплет-другой, либо только припев (так мы поём, скажем, «Кренице», «Зингт ойф идиш», «Нигндл», «Левин», «А идише мама», «А биселе мазл», «Але бридер», «Дрейделе»). Конечно, многие песни идут без переводов, сплошь на идише. Перевод делается по простой причине — чтобы зритель хотя бы временами понимал, о чём поётся. Делать концерт на два с половиной часа, когда зритель тотально не понимает ни одной из поющихся строчек — как-то тяжеловато и не вполне естественно, на мой взгляд. Тогда с самого начала ты обрекаешь зал и самого себя на некий подспудный дискомфорт. А ведь идишская песня — это, вспоминаю Хольгера, в первую очередь «сущность смысловая».
Конечно же, перевод — не наше изобретение. Вдумаемся в один факт, в 30-е годы более половины зрителей еврейских концертов в Америке ещё понимали идиш, это были эмигранты первого поколения, — тем не менее и сёстры Берри, и сёстры Эндрю, и Генри Берман, и другие певцы вставляли в песни английские куплеты. А сколько человек сегодня в московском зале знают идиш? Если один-два на 300 человек — считайте это крупным везением; как правило, не знает никто. Более того, а те же солисты «Доны» или других подобных групп — они что, знают идиш? Мне кажется, что главное в идишской песне — это её дух, а не буква. И чтобы донести дух, надо порой поменять какие-то буквы.
Иногда говорят, что для решения проблемы понимания смысла достаточно перед исполнением каждой песни сказать несколько фраз о её содержании. Конечно, иногда это вполне нормально, и мы тоже нередко так делаем. Но считать, будто только этим исчерпывается проблема понимания — всё же не совсем верно, на мой взгляд. Предварительный пересказ, как и любое средство, применимо не всегда. Более того, тут есть своя опасность. Если анекдот нужно рассказывать два раза — рассказывать сам анекдот, а потом (или до того) объяснять его смысл — тут что-то не то.
Более того, еврейская музыка — она, конечно же, не только для евреев, она для всех людей. И когда еврейская музыка стала широко выходить в мир (в первую очередь я имею в виду США, начиная с первой четверти ХХ века), что произошло? Возникла еврейская оперетта (Гольдфаден, Румшинский), потом появилась блестящая плеяда композиторов — Ольшанецкий, Секунда, Эльштейн, родился потрясающий идиш-свинг и еврейская эстрада, на сцену вышли сёстры Берри. То было время, на мой взгляд, великих еврейских музыкантов и исполнителей, и они делали одно и то же — сохраняли и несли людям дух еврейской музыки, всё время обновляя его форму. В конце концов, мы имеем сегодня великолепный «Клезматикс» — это что, «аутентичное» исполнение в музыкальных рамках штейтла Бобруйской губернии конца 19-го века?
Кстати, «Дону» в последний год стали иногда сравнивать с казанской «Симхой», мне говорили — «У вас порой прорезается та же эстрадность, что у 'Симхи'». Я такое могу воспринимать только как большой комплимент, «Дона» и далее будет стараться расширять эту эстрадность.

Каким образом возникли первые контакты «Доны» с клезмерским движением?

Здесь для нас первым лицом, однозначно, оказался Фима Чёрный. И, конечно же, Сюзанна Александровна Гергус (просто я не могу их разделить; говоря «Фима», сразу подразумеваешь Сюзанну). С ним нас познакомила Женя Славина, я помог ему организовать небольшой концерт весной 2004 года, в лингвистической гимназии Саши Бубмана.
Тут я хочу сделать ещё одно отступление. А именно, примечательной чертой тех людей, с которыми я встретился, начав это музыкальное-еврейское дело, было великодушие. Скажем, Митя Фарбер был очень великодушен к нашим первым экзерсисам пения на идише. Точно так же Фима — и я помню, что он пришёл с Сюзанной к нам на репетицию и, вероятно, ему тогда потребовались значительные усилия в мобилизации великодушия. Но он мобилизовался... Правда, один раз ему этих сил уже не хватило — это когда где-то в мае-июне 2004 года я ему переслал в Кишинёв видеозапись нашего первого концерта, мы тогда его назвали «Демо-версия». Тут Фима мне позвонил, начал делать долгие предисловия, но потом всё же многое сказал из того, что думал. И я слышу, как рядом у трубки Сюзанна громким шопотом его сдерживает: «Ефим Александрович!.. Я вас умоляю!..» Но это было нам очень на ползу. Между прочим, если бы сегодня мне кто-то показал запись с подобным концертом, то и у меня ресурсов великодушия могло бы не хватить.

Состоялись ли обещанные гастроли по Молдове?

Конечно. Весной и в июне мы готовили выездную программу. Это была работа во многом под руководством Хольгера Лампсона, он поистине дал «Доне» базовую основу, в том числе и в плане организации и ведения репетиций, подготовки к ним. Например, Хольгер настаивал, чтобы певец, даже если он не знает идиша, всё равно безупречно знал текст и понимал каждую строчку. Он говорил: «Вы можете петь на языке, которого не знаете, нет проблем, хоть на итальянском или на японском. Но вы должны чётко знать перевод каждого слова, — ибо если вы не знаете смысл каждого слова, вы не сможете верно его спеть». Для Хольгера каждая еврейская песня была, в первую очередь, сущность смысловая, всё остальное было уже производным. При этом он героически боролся за согласные, за идею развития в каждой песне и, самое важное, за концентрацию на репетициях. Для Хольгера было просто невозможным, если во время, скажем, исполнения песни на репетиции кто-то из инструменталистов начинал что-то говорить другому.
Летом 2004-го мы выехали на гастроли в Молдову, арендовали автобус, выступали в Бельцах, Сороках, Кишинёве, и ещё дали концерт в Одессе. Это было очень запомнившееся турне. Я никогда не забуду, как мы пели на первом концерте в Бельцах, как маленькие детки глазели из первого ряда огромными еврейскими глазёнками во время «Припечка», а старушки вытирали глаза платочками на песне «Майн штейтеле Бэлц». «Зайт ир а мол гевейн ин Бэлц?...»
В Сороках на концерт таки пришёл отец Фимы Рачевского, чудесный человек. Потом, ближе к зиме, мы узнали в Москве, что он скончался, и Юлий Юльевич мне тогда сказал: «Анатолий Аркадьевич, получается, мы всё же успели».
В Кишинёве был очень классный концерт. Публика, конечно, была столичная, матёрая, в зале сидели Слава Фарбер, Владимир Гойхман и прочие мэтры, было жутковато. Но всё прошло славно. Наутро мы с ребятами идём после завтрака из столовой, ко мне подходит один человек и говорит: «Скажите, вы ведь из Москвы?» — Я отвечаю: «Да, из Москвы». — А он спрашивает: «Скажите, а вы в Москве не знаете Яшу из Израиля?»
В Кишинёве мы познакомились с Александром Даниловым, они с Наташей Негруца, Фимой и Сюзанной устроили нам импровизированный джем-сейшн, было сильное впечатление, особенно от даниловского кларнета.
А в Одессе, как и полагается в этом городе, всё перепуталось. Мы давали концерт в большом санатории на Французском бульваре, его организовывал отличный врач и учёный, профессор Саша Носкин, и на концерт почему-то забыли пригласить еврейскую общину города, но пригласили множество украинских детей и молодёжи, отдыхавших по программе «Дети Чернобыля». Я им говорю на конферансе: «А сейчас будет песня про ребе», а они мне из зала: «А шо це такэ ребе?». Потом говорю: «Мы поём на идише». — «А шо це такэ идиш?». Мы с Мишей Стародубцевым решили перед концертом, в ужасе глядя из-за щёлки в занавесе на собравшуюся публику, что концерт мы сокращаем и делаем в одно отделение. Но после официального завершения концерта девицы из зала громко затребовали: «Ещэ спиваты будете?!» Мы тогда фактически пошли на второе отделение. Я говорю: «А сейчас будет ещё песня про немного еврейского счастья, а биселе мазл». А они громко: «Спивайте!» — «А сейчас про Абрашу-марвихера». — «Спивайте!». Редко найдёшь такую благодарную публику для еврейских песен, как украинская молодёжь.

Что было после этих первых гастролей?

В августе 2004 года я пригласил Фиму Чёрного, Сюзанну и Данилова провести с нами небольшой трёхдневный семинар. Для наших наставников это было время как раз непосредственно после Киевского клезфеста. Место для семинара предоставил Фима Рачевский, это в подмосковном Видном, там у его школы есть загородная база. Мы работали над репертуаром, ладами (фрейгиш, как водится, и т. п.), над идишем. Учили песни «Дрейделе», «Финцтер ин гас», «Хамавдил», «Зингт ойф идиш» и другие. На семинар приехали Лёша Розов, Аня Смирницкая, Володя Заславский. Аня как раз тогда организовывала свою группу, которая получила чарующее название «Дер партизанер киш» («Поцелуй партизанки»). Лёша Розов произвёл на меня значительное впечатление, и как скрипач и вообще, и я всё не мог взять в толк, почему Фима Чёрный во время самых интересных моментов дискуссий вдруг у него спрашивал: «Лёша, а почём сейчас в Москве помидоры?» После семинара мы сделали совместный концерт, у меня в школе. То был хороший концерт. Потом, много позже, я понял, почему Фима спрашивал Лёшу про помидоры, но было уже поздно, что, впрочем, безусловно к лучшему.
Осенью нас стал приглашать выступать на своих мероприятиях РЕК (Российский еврейский конгресс), потом пригласили на разок выступить в театре «Шалом». Я до этого ездил в обе эти организации, давал руководству мини-диски с записями гастрольных концертов. В «Шалом» пришло много публики — неожиданно много и для нас, и для администрации театра, полный аншлаг. После пары довольно удачных концертов (скажу несколько сдержанно, — удачных с точки зрения публики) нам предложили войти регулярным ежемесячным концертом в репертуарный план театра. Но мне казалось, что всё время гонять самим одни и те же песни — как-то неправильно. И вот я предложил, чтобы один концерт прошёл под названием «Дона и друзья», то есть мы пригласили ещё ряд московских еврейско-ориентированных музыкантов. Откликнулись «партизаны», Таня Гутова, конечно и Лёша Розов, группа Маши Райзвассер «Шемеш» (потом Маша некоторое время играла на ф-но в «Доне»). На репетицию пришёл и Ваня Жук, однако он, к сожалению, не смог принять участие в концерте. Но он мне запомнился, и я тогда сказал Мише Стародубцеву: «Вот, теперь я вижу, кто ещё смог бы сыграть старика Тевье».
Тогда Хольгер Лампсон мне сказал: «Я думаю, что 'Дона' может стать не обычным ансамблем, с фиксированным составом участников, но некоторым более открытым организмом, который взаимодействует с разными музыкантами, в зависимости от того или иного проекта, время от времени вбирая в себя новых людей и даже коллективы».
В заключение рассказа о 2004 годе считаю своим долгом отметить, что мы выступили, конечно же, на Хануке в «Цимесе», как я и обещал Фиме Рачевскому и всей честной компании. На Хануке 2005 года тоже выступили, и намереваемся продолжать в том же духе и далее.

И тогда зародилась идея «Дона-Феста»?

Импульсы к организации Феста я ощущал с нескольких сторон. Женя Славина, а потом Фима Чёрный и другие мне не раз говорили, что есть некое высшее и почти магическое действо под названием «Клезфест», и что мне с «Доной» в нём обязательно надо как-нибудь поучаствовать. Конечно, при этом я слушал какие-то записи, диски, в частности с Киевского Клезфеста, мне это стало интересно. А Фима Чёрный мне всё говорил: «Вот, в Киеве есть клезфест, в Питере есть, а в Москве – никак не получалось. Даже один раз почти договорились с какими-то дамами-менеджерицами, стали программу намечать, но и у них вышел облом».
А в ноябре 2004 года в Москву приехал Марк Ковнацкий, мы с ним познакомились, он побывал на репетиции «Доны». И вот сидим мы в перерыве, пьём чай, и Марк говорит: «Анатолий, а почему бы в Москве не провести Клезфест? Или лучше не будем называть его Клезфест, а назовем как-то иначе, например Дона-Фест». Вопрос был поставлен ясно, и я не смог на него найти ясного ответа — а действительно, почему бы и не провести? Я и отвечаю Марку: «Ну, давай проведём».
Итак, дело оставалось за малым: дата, преподаватели, участники, место проживания, место концерта, деньги, автобусы и т.п. Но это уже всё, как я понимал, детали. Вопрос для меня был решён в принципе. Тут выяснилось, что в Москве в феврале 2005 года могут быть Шеперды — Мерлин и Полина. А также и Ковнацкий. Я раньше слушал по Интернету кларнет Мерлина, это было сильное впечатление. Полина взялась помогать по составлению программы, мы с ней вступили в контакт — и, поскольку я кое-что по прежней жизни понимал в организационной работе, то почувствовал, что с ней можно делать дело.
Мы с Лёшей Розовым и Женей Славиной составили список тех, кого можно было бы пригласить на Фест. Судя по их первым созвонкам, люди из разных мест очень заинтересованно восприняли идею Феста в Москве.
Про площадку Феста я договорился, конечно, с Фимой Рачевским, в Видном. Про концерт договорился в «Шаломе». По деньгам я сосчитал, что это будет, по минимуму, тысяч на пятнадцать — ну ничего, подумал, вложимся, а там где-нибудь найду, целиком или частично.
Я заявил в «Доне», это было где-то начало декабря, что в феврале 2005 года мы будем проводить Фест, человек на 60. Юлий Юльевич, конечно же, сказал: «Анатолий Аркадьевич, вы ведь знаете, как я вас безмерно уважаю. Но я сорок лет в музыке. Осталось два месяца. Это безумие». Я ему что-то ответил, столь же уважительное, мы ведь всегда оставались добрыми друзьями.
Были, конечно, сложные проблемы. Например, такая: комнаты в Видном устроены отчасти для двухместного проживания (таких мало), отчасти для 4-местного, отчасти для 15-местного. Эту проблему — кому с кем жить — я бы точно никогда не решил. Но её мастерски решил Леша Розов.
По текущему менеджменту мне очень много помогли мои дочки, Аня и Зоя, а также бывший одноклассник Ани, выпускник нашей школы Дима Мельчугов.
Деньги? РЕК никаких денег не дал, хотя какие-то многоходовые тягомотные переговоры были. «Джойнт» тоже ничего не дал. Сплошь цорес, казалось бы. Но это и понятно, Моисей давно уже сказал: «Народ жестоковыйный». А вот один мой хороший знакомый, бизнесмен, к которому я приехал почти просто так и начал агитировать за идишкайт и Фест, послушал меня, заметил нечто в духе Юлия Юльевича, но потом достал из кармана пачку долларов и сказал: «Тут, вроде, шесть тысяч с чем-то. Иди, иди, удачи тебе, а у меня больше нет времени». Я верю, у него действительно по жизни порой ни минуты свободной. Нашлись еще сочувствующие люди. По деньгам, получалось, у меня выходил совсем маленький дефицит, для такого дела можно себе и позволить.
В общем, я лишний раз убедился в одной немаловажной для жизни вещи — если ты искренне затеваешь что-то хорошее, то помощь придёт. И денежная, и кадровая, и хозяйственная, и какая угодно.

Как для тебя прошёл первый «Дона-Фест»?

Для меня это было как роскошная сказка в радостном сне, когда соединяются вместе свет, творчество, тепло, масса хороших людей, — всё лучшее, что бывает в жизни. Тут надо пометить одну деталь, о которой следовало бы сказать в самом начале: дело в том, что у меня нет музыкального образования, и я не знаю нот. И для меня все эти люди, приехавшие на «Дона-Фест» — и Аркадий Хунович Гендлер, и потрясающая троица харьковчан (Юра Хаинсон, Гена Фомин и Женя Лопатник), и Ирочка Сигал, и Яна Овруцкая, и Тимур Фишель, и Алина Ивах, и Аллочка Данциг, и Паша Короленко, и многие другие — все они воспринимались как какие-то волшебники и феи. Боря Яновер, тоже как волшебник, всегда в нужный момент каким-то образом материализовывал «Немировку».
Меня также порадовало, что мы успели издать первый выпуск «Музыки идишкайта». Здесь решающую роль сыграла, конечно, Аня Смирнитская. Только не надо мне говорить, что в той книжке есть немало ошибок, — поверьте, я могу их перечислить ещё больше. Но если сам Фест готовился месяца два с половиной, то на книгу, от нуля до тиража, было отпущено меньше двух. Альтернатива ведь была очень простой, с учётом имеющихся скупых сроков — либо не издавать никак, либо издавать так, как окажется возможным. Мы выбрали второе, и я об этом вовсе не жалею. Какие-то уважаемые люди нас критикнули, и по делу, а какие-то, и тоже весьма уважаемые, отнеслись с интересом и благодарностью (скажем, мне прислал очень лестный отзыв такой знаток, как Марк Коган из самарской «Алии»; Аня говорила о чём-то аналогичном в связи с Асей Вайсман; мне потом сказали много благодарных слов люди из некоторых российских регионов). Важно, что и здесь было положено начало некоторой традиции, сейчас мы будем издавать «Музыку идишкайта» как ежегодный альманах.
Запомнилась работа над аранжировками (которую «Дона» тогда, по правде сказать, малость провалила), очень точные мысли Полины Шеперд на вокальном мастер-классе («ну не надо, чтобы из а-капелльной четырехголосной аранжировки «Припечка» так резко торчала консерватория»), интереснейшее занятие Гендлера по забытым еврейским песням, лекция
Мити Фарбера про ненормативную идишскую лексику. Во время одного из джемов я наконец-таки спел с Пашей Короленко мою любимую его «Крошку Хавеле». На Гала-концерте всё прошло классно — особенно хороша была капелла Мерлина, да и его соло потрясло, запомнились «Кислев» харьковчан, песня про маму, родившую «тройку» и по этому случаю записавшуюся в комсомол (Алина-Тимур), цимбалы Жени Лизина, «Бублички» Аллы Данциг. На финальные нигуны мы стояли в хоре рядом с Жуком, он мне говорит: «Давай вот в этом месте глиссандо дадим, чтоб торкнуло». После концерта ко мне подошёл Александр Мордухович, из РЕКа, и сказал: «Всё так здорово, но особенно… Ах, эта девка из Самары!...». Да, Ира Сигал достойно выдала «Катерину-молодицу». Концерт торкнул, слов нет.

Сказался ли как-то «Дона-Фест» на «Доне»?

Это весьма важный вопрос. После Феста стало ясно, что нужно по-новому определяться и с характером работы, и с составом ансамбля. Я вынес из Феста вывод, что еврейская музыка — вещь серьёзная. Заниматься этим как-то между делом — не пойдёт. Также легко было увидеть, что кого-то из «донцев» Фест понял, а кого-то — нет. Кроме того, возникали и новые фактические обстоятельства — так, Алина Ивах, в прошлом солистка легендарной «Симхи», переезжала из Казани в Москву, я договорился с ней о её прописке в «Доне».
В апреле мы провели Мини-фест «Еврейская весна», занимались снова в Видном и давали концерты в «Шаломе» и в ДК МЭЛЗ (известный в Москве зал, там начинались первые КВНы). В этом Мини-фесте приняли участие Фима с Сюзанной и Сашей Даниловым, Паша Короленко, Яна Овруцкая, Ира Сигал. Потом в «Доне» было принято решение начать готовиться к записи первого диска.
Между тем, в составе ансамбля начались постепенные изменения. Они длились не один месяц, в результате сильно сменился состав, в первую очередь инструменталистов. На кларнете закрепился Миша Бронвейбер (Блинков), на скрипку я пригласил Лёшу Розова. В результате всех этих перемен мы расстались с чудесным голосом Ольги Городковой (надо сказать, и посейчас в ансамбле я ощущаю отсутствие высокого сопрано). Забегая вперёд, отмечу, что и на контрабас в конце концов мы заполучили спеца, Мишу Альтшуллера. Итак, возник нынешний состав «Доны», заметно более профессиональный.
В июне 2005 года мы записали диск, он получил название, навеянное песней, впервые услышанной нами на Фесте от Гендлера — «Der ershter vals» («Первый вальс»).
Всё это стало давать какие-то плоды. Мы стали получать возможности всё большей концертной практики, Григорий Кантор стал нас нередко приглашать на мероприятия МЕОЦа/ФЕОРа (увы, без поющих девочек, tradition...). Я думаю, что своего рода вершиной 2005 года стало выступление суженно-расширенной «Доны» (то есть без Алины и Жени, но с приглашёнными тромбоном, трубой, барабанчиком, Иваном Жуком и Иваном Лебедевым на ф-но) на ФЕОРовском праздновании Хануки в зале «Россия», 25 декабря. Мы должны были исполнить, по запросу организаторов, «Москву майскую». Я предложил идишско-русский вариант текста (спасибо Паше Короленко за текст) и концепт раскладки песни по четырём куплетам на четверых аидов: Миша Альтшуллер — еврей академический, типа Кобзона; сам я был евреем в жилетке и с сантиметром; Миша Стародубцев был евреем-офицером, совсем советским, с медной трубой и гвоздикой в петлице; Ваня Жук был евреем-оболтусом, типа шлимазл. Аранжировку сделал Ваня Лебедев (он вообще-то музыковед, пианист, контр-тенор и барочник). Публике всё это дело очень понравилось, а Лев Новожёнов, который вёл концерт с Хангой, прямо в микрофон на весь зал после нашего номера сказал: «Вот, ребята делают живую музыку. Первая группа, работающая без фанеры». Тут все снова зарукоплескали.

Как замысливался «Дона-Фест, 2006»?

Во-первых, безусловным было одно: Фесту — быть! Иного не дано. Во-вторых, мы решили с Полиной Шеперд (а она стала очень продуктивным программным директором Феста-2006), что надо обновить саму модель Феста: делать не столько семинар с заключительным Гала, сколько именно фестиваль, но с семинарской частью. Так мы и спланировали — 4 фестивальных концерта (плюс, возможно, пятый — Берлов-Шмерлов в клубе). Кроме того, нам крупно повезло с тем, что на Фест согласилась приехать Адрианна Купер. Как я уже говорил, мы также обязательно планировали издать 2-й выпуск альманаха «Музыка идишкайта». Поскольку, среди прочего, удалось договориться для двух больших фестивальных концертов с залом театра на Таганке, мы надеемся, что «Дона-Фест, 2006» станет заметным событием в жизни культурной Москвы. Надеемся, что торкнет.
На сегодня музыкально-еврейская жизнь в Москве расширяется, — здесь работают (перечисляю по алфавиту) и «Берл-Шмерл с сыновьями», и «Дона», и «Клезмастерс», и «Мицва», и «Наеховичи», и «Партизанер киш», и Псой Короленко, и «Фрейлехс». Целая, понимаешь, шниреле-переле. Постепенно расширяется и какое-то взаимодействие между группами. Один аспект этого взаимодействия — выступления смешанными составами или совместными концертами. Другой вот какой — мы с Ваней Жуком («Наеховичи») осенью заложили основу профсоюза еврейских музработников. Ключевой принцип у профсоюза один: не соглашаться выступать своими ансамблями дешевле, чем по 100 у. е. на брата (принцип не абсолютный, порой ситуация может вынудить и отклониться от него, но тогда уж нужно сознавать, что это вынужденное отклонение от принципа). Пользуясь случаем, хочу призвать всех еврейских музработников к вступлению в ряды этого профсоюза; никаких заявлений, членских взносов, санаторных путевок и т.п. не предполагается.
В общем, я думаю, если московский Фест сможет выступить легким катализатором этого ренессанса музыки идишкайта, — и не только для Москвы, быть может, — то оно и хорошо будет. «С’файер ойфн припечек нит фарлошн».
Вопросы задавало лицо, пожелавшее остаться неизвестным

Анатолий Пинский: статья в Википедии

© Иван Лебедев, Москва, 2005–2014 | © Оформление: Дизайн-студия "Чайковский", Москва, 2008–2014
Информационная поддержка: Москвский информационно-музыкальный портал SanktJoseph.RU
SanktJoseph.RU: все проекты